Hetalia: Through the Eternity

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Hetalia: Through the Eternity » 1946 г. - 1991 г. (Почти весь мир) » Вольная неволя


Вольная неволя

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Время: 1 марта 1947 года, пасмурно и дождливо
Место: Берлин, Германия
Суть: Германия из-за давления стран-победительниц отрекается от Пруссии. Часть ее земель забирает Польша, а сам мужчина будет жить с Россией. Встреча будущих соседей, после сего решения.
Игроки: Пруссия и Россия.

Историческая справка:После капитуляции Германии во Второй мировой войне в 1945 году и перехода верховной власти в стране к союзническим оккупационным властям последними предпринимаются меры по расформированию огромной Пруссии, рассматриваемой ими как оплот германского милитаризма и реакции. В течение 1945—1946 гг. распоряжениями союзнических властей из состава Пруссии изымаются различные ее территории.
Этот процесс завершился с принятием союзным Контрольным советом в Германии 25 февраля 1947 года Закона «О ликвидации Прусского государства». 1 марта 1947 года Контрольным советом официально заявлено о том, что Прусское государство «являлось источником милитаризма и реакции в Германии», и поэтому оно больше не существует.
Восточная Пруссия была разделена между Советским Союзом и Польшей. В состав Советского Союза вместе со столицей Кёнигсбергом (который был переименован в Калининград) вошла одна треть Восточной Пруссии, на территории которой была создана Калининградская область. Небольшая часть, включавшая часть Куршской косы и город Клайпеда (Клайпедский край), была передана Литовской ССР. Также к Польше отошли Нижняя Силезия, большая часть Померании и другие территории к востоку от линии Одер-Нейсе.

2

"Интересно, почему я до сих пор стою на земле?"
Гилберт Байльшмидт растоптал башмаком недокуренную сигарету и задрал голову, чтобы посмотреть на бесконечно серое небо. Моросил мелкий дождь, холодными острыми каплями падая на лицо и оплакивая смерть некогда великого и влиятельного государства. Даже Богу сегодня было грустно.
Сегодня Гилберт потерял своё имя и уверенность в том, принадлежит ли ему теперь его тело. Что теперь будет с его старыми ранами и будущем? А территории? Что осталось и осталось ли что-то от его сожженной и пропитанной кровью земли? Ладно, хоть о людях беспокоиться не стоит - их приютит Людвиг. В остальном же Байльшмидт отныне считается призраком, несуществующим человеком без крова и дома, семьи, денег и прав. Незавидная участь.
Призрак, значит. Гилберт оглушительно чихнул, поплотнее кутаясь в старый шарф и разминая окоченевшие руки без перчаток. Он бы не стал удивляться, если бы пальцы успели стать полупрозрачными или вовсе испариться. Охранники тюрьмы Шпандау шли мимо, не замечая его. Байльшмидт старался волноваться только о том, что у него кончились сигареты.
Сейчас он должен встретиться с Россией. Мюллер и остальные решили, что будет справедливо, если пруссак, раз уж он не соизволил сдохнуть после стольких ранений и травм, будет жить у Брагинского. Братец тогда старался смотреть холодно и сухо (что неудивительно - ранее он устроил самую настоящую истерику и после наверняка злился на Гилберта за то, что он вызывает у него столько эмоций), но, наверное, - во всяком случае, на это надеялся Байльшмидт, - у него в тот момент чуть не случился сердечный приступ. Они частенько ссорились и друг друга не понимали, но, несмотря на это, всё-таки были самыми близкими и зависимыми друг от друга людьми на земле.
Дождь не прекращался. Гилберт пригладил намокшие волосы и прислонился спиной к кирпичной стене. Когда его оповестили, что машина приехала, и ему пора бы убраться отсюда, Байльшмидт лишь усмехнулся навстречу ветру и подался вперёд. Ещё несколько мгновений, и он увидел Россию. Иван был чисто, но скромно одет, и уже только один его вид вызывал у Гилберта острое желание вывалять русского в грязи и харкнуть ему в лицо.
- Я думал, ты уже не придёшь, - человек с растрёпанными белыми волосами и глазами цвета свежей крови поднял глаза на Ивана и широко осклабился.
Сейчас он покинет территорию тюрьмы Шпандау. Это был его маленький персональный ад со строгим сводом правил и невозможностью писать дневники - он всегда думал, что этот запрет был утверждён только из-за него.

3

Победа. Виктория.
Ее вкус сладок, говорил Рим. Она - словно амброзия, заряжает тебя новой энергией и дает возможность захвата новых земель.
Вкус ее, похож на дорогое вино, которым никак не насытишься, говорил Франция. Она помогает отстоять свое право на территории, к которым ты уже привык.
Многие величайшие завоеватели и любимцы Виктории, считали своим долгом во чтобы то ни стало рассказать об этом ни с чем не сравнимом вкусе, да как следует поунижать проигравших.
Почему он, будучи победителем никогда не ощущал такого? Ее вкус на его языке был полон горечи. В очередной раз "победив" Брагинский, считал себя проигравшим. Его раны на теле затягивались медленно, а на спине не было живого места от рубцов. Ленинград, прекрасный Петербург был усеян трупами его подопечных, умерших от глада и холода, а земли, некогда цветущей страны, пропитались кровью и слезами... Дважды в этом веке. Его сестры, некогда молодые и прекрасные, были при смерти. А его, так называемые союзники, скорее всего чувствовали победу и ее сладкий вкус. Они пострадали куда меньше, и были довольны исходом войны, в очередной раз подопечные Брагинского исполнили роль - пушечного мяса. Это раздражало... 
"Ничего не меняется. Все ныне заняты дележом, а амбиции ныне льются через край. Одного лидера убрали, примутся за другого. Чуть оправятся и непременно пойдут в свой новый кровавый поход, в том случае, если все пойдет не по плану, позовут меня, а если не пойду, непременно стравят. А потом еще и...."
Брагинский рассмеялся, вечные обвинения Европы, и выскочки - Америки, в его тирании и мечтах о мировом могуществе, стали для мужчины извечной затянувшийся шуткой.
"Судят по себе..."
Иван, никогда не ощущал победы, да просто потому, что вынужден был всегда лишь защищаться от "гостей", а после по зову соседей помогать и им. Вот только все чаще он сожалел о том, что вообще ввязывался кому-то помогать. Все слишком привыкли к этому, к его "пушечному мясу". Брагинский бесконечно устал от чужого эгоизма.
"Не стоило вставать на сторону Антанты. Когда в ее составе Великобритания, ожидать хорошего просто не приходиться."
А ведь Иван пошел к ним, не смотря на неприязнь, опасаясь за то, что в далекой Индии, Англия "уничтожит" нескольких его товарищей. Когда за твоей спиной живут беззащитные, о которых заботишься, как о родных, приходиться ввязываться в конфликт под угрозой "почти шантажа". Он не мог подставить их под удар. А что касается новых территорий, то они ему были не нужны.
"Германии и Пруссии пришлось тогда туго. Под угрозой была их целостность. Тогда я вообще проигнорировал их письма. Антанта. Ну надо же..."
Во время Первой Мировой он превратился в Россию, нужно ли говорить о том, как паразиты среди его подопечных захватили власть и Российская Империя, нажав на курок, погиб вместе со своим государем. Несчастные его дети остались сиротами и вынуждены были бежать в поиске лучшей доли.
До начала тридцатых Брагинский был в коме, то что творили "новые хозяева" в период его болезни вызывало у него тошноту и неприязнь. Он не мог первым написать Гилберту и Людвигу писем с соболезнованиями, их территории так же претерпели слишком уж большие изменения. Англия, опасавшаяся столь сильных соперников, должно быть счастлива, равно как и Франция, забравшая вновь Эльзас и Лотарингию, никогда по сути не принадлежавшие ей.
Расцвет, новый правитель - Сталин, заставил поверить Ивана в то, что все возможно. Он начал возвращать себе былое здоровье, а одновременно с ним начали восставать из пепла, подобно Фениксу, его немецкие друзья-враги. Брагинский был рад за них,и почему-то вовсе не удивился началу Второй Мировой, даже в самом ее начале написал им письмо с поздравлениями. Казалось бы в этой битве, ему по всем канонам следовало бы объединиться с Германией, обеспечив ей надежный тыл, да наслаждаться незабываемым зрелищем "проигрывающей" Европы и ее лидеров. По началу ведь так оно и было. А потом? То ли Его соседа, от вкуса крови "занесло", то ли англо-американцы провернули величайшую мировую аферу, исходом которой стало нападение на него Германии, а возможно все это было прощальным "подарком" от его осиротевших детей. Брагинский принял на себя ответственность за все что произошло дальше и победил-проиграл. Ни Франция, ни Англия, ни Америка с их то слабой-полулживой помощью, не могли расчитывать в понимание Ивана на звание победителя.
"Как всегда чужими руками..."
Чеканя шаг, Брагинский шел на первую встречу к своему новому соседу, в новой форме, надетой на вымытое тело, каждый шаг отдавался болью, раны пока не зажили, да то и дел открывались. Он ни разу не поморщился, ощущения были не в новинку. Предательство Людвига, было ожидаемым, Иван "сомневался" что тот старался выйти чистеньким, просто у него не было другого выбора. Англия и США приняли такое решение, тот лишь высказался в слух. 
"Ненавижу... Скоро крысы примутся и за меня, а то как же, знают что победа только моя. Скоро -скоро вспомнят о долгах, да это они мне должны, что я спас их задницы. Тиран. Да, скоро начнется. А вот только хочу ли я повторения? Кол-кол-кол...."
С каким бы наслаждением Брагинский взял, да и познакомил бровастого и его дружка со своим кулаком, да и не только с ним.
"Ликвидировал бы их не задумываясь..."
Подкинутые воображением, картины боев в которых гибли и страдали, как его дети, американцы  и англичане, даже подняли мрачное настроение русского. Как те трусливо бы звали его, а он не пришел бы. Стоял и наслаждался.
Шпандау, в последнее время знакомая местность, а человек, ожидающий его, и вовсе "почти родственник". Пруссия. Некогда сильный соперник, острый  и могущественный, замечательный стратег и лучший враг-друг в бытности империи. Теперь почти призрак...
Что тут сказать? Жалости, достойны трусы. А Гилберт трусом не был. Усмехнуться в ответ, да произнести.
- Курить хочешь...
Протянуть пачку начатых сигарет, да замолкнуть. Погода - дрянь, настроение - дрянь, ощущения - дрянь. Жалости нет, есть лишь понимание и знание империи о том, как это, когда ты есть, но тебя нет. Де юре, де факто.

Отредактировано Russia (19 Окт 2011 14:22:48)

4

"О, а ты выглядишь весьма гордым. Не представляешь, как мне хочется стереть с твоего лица эту мерзкую самодовольную улыбку".
- Курить твоё советское дерьмо? Конечно, хочу. Больше нечего, - Гилберт ловко вытянул папиросу из начатой пачки и чиркнул спичкой. Ещё мгновение, и пруссак уже прикрыл глаза, делая первую затяжку. - Придётся привыкать, ничего не поделаешь. Эй, Иван, а что это ты такой добренький нынче? Сигаретами делишься...
Байльшмидт скользнул подозрительным взглядом по России. Тот, кажется, был чем-то расстроен и крайне задумчив.
"Странно, - подумал Пруссия, делая очередную затяжку и глядя Брагинскому в глаза, не моргая. - Он - победитель. Ему достаются новые территории и моё тело. Несмотря на огромные потери, он выиграл этот бой и должен быть рад, но я не вижу даже намёка на улыбку или снисходительную жалость ко мне. Какого чёрта? Он что, что-то задумал? Может, вся его угрюмость - это сигнал к беде?"
Пруссия громко шмыгнул носом и вытер его кулаком, зябко поёжившись на ветру. Уж лучше бы Россия свихнулся от радости или елейным голосом рассказал о том, как Гилберту придётся несладко в новом доме, чем смотрел на него грустными глазами забитой собаки и почти по-дружески предлагал пусть и откровенно дерьмовые, но хоть какие-то сигареты.
- Куда мы сейчас поедем? - Пруссия не любил напряжённую тишину и не хотел сейчас думать о своём ближайшем будущем, поэтому лучшим вариантом развития событий, как он рассудил, будет его инициатива в разговоре.

5

Пруссия не заставил себя ждать, и сигареты принял, и съязвил, как обычно.
«Язвит – жить будет. Кто знает, может еще возьмет реванш за проигрыш. Такие не сдаются так просто и даже по шею в болоте, найдут выход. Будут ждать своего часа. Ведь у них однажды будет свой очень хороший день, когда противник успокоится и привыкнет. Начнет принимать, как должное. Забудет…»
На миг мужчине показалось, что и не было этих лет, а  они с Гилбертом продолжали свои тщательно спланированные  рандеву. К которым готовишься ни один десяток лет, и в решающий миг, словно играя фигурами на шахматной доске, получаешь «пат»…  Нет ни победителя,  ни проигравшего, зато есть чувство неудовлетворенности и посыла начать все с начала и взять верх над соперником.  Лишь на миг, увидев в его взоре, полном азартного пламени, направленного на тебя одного, огонек удивления. За такой вот взор можно пожертвовать многим. А уж о язвительных комплиментах, улыбках сквозь зубы и говорить нечего. 
«Новый пат…»
Сознание помутилось, Брагинский вернулся в прошлое, он видел сияющего Прусса пред собой, с его неизменным запахом черного перца, и себя, раскрасневшегося, после тщательных кровопусканий и готового к новому сражению. Холод, ветер, трупы, кровь, грязь – все это стоит встречи и зарождения новой игры.
«Жаль, хотел выиграть, а не вышло. Почему прохладно?»
Из открывшихся ран на спине потекла кровь, Иван был неаккуратен, и видимо слишком глубоко вздохнул.
«Пустяки…»
- А я всегда добр, Гилберт. По-христиански милосерден. Разве ты раньше не заметил, этого моего свойства?
Растянуть губы в усмешке и посмотреть на замечательный вид, его дети сначала захватили земли, а потом милостиво вернули. Петр III вернул, так как натолкнулся на новый «пат» в игре, да и решил продлить амбиции сопернику, ведь какой толк в том, чтобы победить окончательно и бесповоротно и больше не увидеть того, с кем приятно играть партии. Нужно приманить, иногда и сыграть в гамбит. Отдать, по сути малое, чтобы выиграть куда больше.
«Пора возвращаться. Пока Австрия с Францией не решили….»
Перед глазами пелена,  слабость в ногах, да открытая рана, оступиться, но не упасть. Нельзя быть слабым, выстоять любой ценой.
«Что?»
Брагинский осмотрелся, иллюзия созданная разыгравшимся воображением спала, являя мрачные и серые здания, новый век, куда более безжалостный чем предыдущий. Ничего не будет по прежнему, он больше не Российская Империя, а Пруссии и вовсе…
«Выходит, шах и мат?!»
- А не поехать ли нам в Москву, ты там давно не бывал, считай что ты мой гость. Окажу тебе гостеприимство. Баньку растопим. Полечимся на мин водах. Подлататься надо.
Брагинский говорил чуть сбивчиво, участившиеся провалы в памяти, явились следствием открывшихся ран. Сейчас ему хотелось, немного передохнуть, чтобы вновь принять оборонительную позицию. Уроки Европы научили его – одному. Быть начеку и расслабляться, пока это возможно. В том, что Прусс останется с ним на веки вечные – слабо верилось. Он хотел помочь Гилберту окрепнуть, чтобы потом насладиться его местью, направленную на тех, кто так с ним обошелся.

6

- Ты? Добр? Ага, ладно, а я Папа Римский, - Гилберт посмеялся со своей же неудачной шутки. - Ничего не говори о религии и Боге, будь по-настоящему добр. Не мучай меня, ладно? У меня есть причины его не любить в последнее время - можешь считать, что я даже немного на него обиделся.
Тучи сгущались. Дождь заморосил сильнее. Промозглый ветер вновь обдал исхудавшее лицо Байльшмидта, и тот зажмурился, не желая, чтобы что-то попало в глаза. Ему было неприятно находиться рядом с Россией, который вёл себя слишком странно - такое чувство, что Ивана подменили. Ласковый и тихий, у него даже взгляд изменился - в глубине зрачков уже не было той серьёзности и легкой насмешки, которую Гилберт привык видеть.
"Похоже, после войны изменились все, кроме меня".
- Ох, какая наблюдательность! - лицо Пруссии искривилось в уродливой гримасе после упоминания о Москве. Теперь его душила агрессия. - Чертовски давно, ты прав. Пошли уже, баня мне сейчас придётся как нельзя кстати - на улице такой колотун, что мне, кажется, уже жопу успело отморозить.
"Лучше молчать и не брыкаться. В самом деле, что я сейчас могу сделать? Только стоять на морозе и ждать, пока у меня яйца отвалятся. А так хоть согреюсь. Не буду отказываться от комфорта, ни за что".
Он сделал несколько шагов вперёд, оставляя Россию позади.
- Ты идёшь? Тебе тоже не помешает согреться, у тебя кожа почти синяя.

7

Когда война заканчивается, каждый участник извлекает для себя урок. Победители – ослеплены собственной мощью и несколько праздно проводят свое свободное время, а проигравшие – вооружаются соответствующей литературой и начинают готовиться к новому конфликту. В том, что он всенепременно произойдет, сомневаться не приходиться.
Какой домовладелец потерпит в своем доме гостей, которые ведут себя, словно хозяева и все никак не желают покидать гостеприимную обитель?! Они, как саранча, съедают весь готовой запас продуктов и думают, что именно их «другу» должно быть приятно, видеть их лица в любое время дня и ночи. Тут у любого смертного сдадут нервы, даже самого гостеприимного хозяина. Мягкие попытки, избавиться от поднадоевших гостей, будут сменяться более агрессивными. И в конце концов при помощи «пинка» визитеры покидают, ставший им приютом, дом. Разумеется, они не довольны, а что если у них самих дома «шаром покати» и способ «ходить в гости» единственный способ прокормиться. Вот и получается, гости ломятся в новый дом с подарками или без подарков, но с дубинкой, а хозяин всеми силами старается не пустить их обратно. И это все об отношении маленькой ячейки общества, в локальном конфликте.
«Гости Пруссии и вовсе захватили его дом. В Германии, та же ситуация, разве что Людвиг еще успевает «порадовать» своих гостей. Надолго ли? Уж, мне ли не знать, как не выносят немцы, столь долгих визитов.»
Иван посмотрел на Гилберта и усмехнулся, тот явно не подходил на роль, доброго и приветливого хозяина, скорее наоборот, «приходят гости», а он по ним прямо из двустволки. В особенности если они родом из Польши.
«Да уж, Феликс у нас обожает ходить по гостям. Помниться, я тоже все никак не мог его выпроводить, даже ополчение пришлось вызвать, и намекнуть ему, на то, что пора бы и честь знать
- Ты, как всегда, изящно изъясняешься Гилберт. Знаешь что….
Брагинский коротко рассмеялся, на словесные тирады Бальдшмидта. Он еще не забыл, его любимые словечки – во времена их сражений. Впрочем, и он сам не нежничал, за ними можно было бы записывать, и слов хватило бы на целый словарь.
«Он живее всех живых, и когда наступит нужный момент погонит «поганой метлой» из своего уютного жилища, а потом пойдет и отстоит дом своего брата.»
Картина маслом, Людвиг и Гилберт с двустволками гонят обратно Франциска, Артура и Альфреда, о всяких мелких сошках и говорить не приходиться. Если немцы задумали уборку, то «гори все синим пламенем». Хоть, русский и чуть начал синеть, под порывами холодного ветра, он все же привык к таким вот «погодным сюрпризам» в отличие от…
- К чертям собачьим это холод. Идем. У меня черный воронок припаркован за углом, там тепло и хорошо, и даже есть чем согреться.
Русоволосый мужчина догнал своего «пленника» и повел его в сторону служебной машины. Шофер, стоял подле нее и курил, ожидая своих пассажиров. Заприметив, Ивана, мужчина вытянулся по стойке смирно.
- Вольно.
Строго рявкнул Брагинский, сквозная рана в плече, некстати дала о себе знать, все же сквозняк оказывал дурное воздействие на его едва окрепший организм. Иван открыл дверь.
- Залезай, иначе до костей промерзнешь, неужели твоим ублюдкам-тюремщикам в голову не пришло, дать тебе хотя бы самую простую теплую куртку. Или это наши дрожайшие англо-саксы расстарались?!
СССР ждал, пока его «гость» влезет в теплую машину.
«Надеюсь, он не будет против водки, так и до всякой хвори не далеко. Сперва в Москву, а после в мин воды.»

8

- О, я способен восхитительно читать стихи и петь ангельским голоском дифирамбы, если мне это понадобится, - мрачно оповестил Ивана Гилберт, подтирая нос рукавом пальто. - Машина? Отлично, а то я тут уже задубел. Чую, сейчас кроме жопы ещё и яйца отморожу. Ненавижу холод. А мне ещё в твоём чертовом климате жить...
Дождь откровенно достал. Байльшмидт уже хотел было повязать сверху на голову шарф и закрыть им давно занемевшие от холода уши, но тут его повели прямо к машине. Разумеется, с личным шофером, куда же без него.
Байльшмидт поёжился, услышав генеральский рык Ивана. Он до сих пор был удивлён тому, что Россия настолько с ним ласков.
- Ну, знаешь ли, врагам народа не положено иметь комфортабельные условия для существования, - пруссак устроился в глубине машины. - Можешь поделиться со мной своей, если ты так беспокоишься о моём здоровье. Спасибо за обходительность.

9

Черная волга не спешно тронулась с места, увозя нового хозяина половины Германии восвояси. Глядя на разрушенные здания, Брагинский помрачнел. Нынче не только со строительством на своих землях придется расстараться, но и на «оккупированных». Была бы его воля, Иван взял бы с Германии денежную компенсацию, вместо земельной. В некотором роде, чертов америкашка был прав, с экономикой у него могли случится непредвиденные изменения, да не в лучшую сторону. Хотя и говорили, что русские надеются на авось, сие было далеко не правдой, этакой полуправдой. Да и не «авсь» сие, а скорее лучший исход из сложной ситуации. Иван прекрасно понимал, что вернувшись с войны, его дети захотят зажить по-старому, где самые большие переживания могли быть связаны разве что с делами семейными. Но сие пока не представлялось возможным, его некогда бывшие союзники, нынче могли приняться и за него, прикрывшись идеологией или еще какой-нибудь капиталистической чушью. Да, Брагинский прекрасно был осведомлен о том, что товарищ Черчиль ставил Сталина в один ряд с Гитлером, и даже приписывал ему геноцид. Ха. Вечно они с этим «громким» словом.
«Как у нас на Руси, кто больше говорит об измене, тот и есть самый настоящий предатель. Чутьем чую, что не чисты эти англицкие братья и в скорости столкнусь с ними. Надо бы дать территориям новым свои названия, а не то «сунут свои носы», пусть для общественности я останусь тираном, слишком любящим всех объединять, но….»
Иван исподлобья посмотрел на Бальдшмидта, он уже чувствовал, что разговор с Пруссией будет полон сложностей. Он по прежнему уважал его как соперника и не собирался глумится над ним, он и так уже наказан. Не сможет видится с братом, да еще и свободны решился. Что может быть хуже?
- Валяй.
Русский кинул своему новому «брату» шинель, лежащую подле него, в ней он встречался с союзничками, она была теплой и «модной», по приезду СССР и вовсе хотел ее сжечь, дабы стереть все воспоминаниях о «дружочках», подле которых ему пришлось уже дважды едва не погибнуть в этом чертовом веке. В первый раз, он не искал их дружбы, просто так совпало, к тому же их притязания с немцами были обострены из-за некоторых земельных претензий. Двоюродный брат Николая II писал ему, чтобы тот не ввязывался в Антанту, иначе Россия навек станет врагом Германии, в то время противостояние между Российской и Английской империями возросло, и если бы он не подружился с Антантой, то его новым друзьям, в оккупированных стариной Арти землях пришлось бы не сладко, к тому же Сербия первый объявил войну Австрийцу. А чертов немец, да в его жилах так же текла арийская кровь, уже тогда успел помирится с братьями и сделать свой ход. Впрочем, теперь все в прошлом.
Войны, похожи на волны во время шторма, ныне все отхлынуло, но вскоре вновь новая волна накроет брег.
«Англия ослаблен, как и Франциск. Кто же? Ну разумеется, наш славный выскочка. Сколько времени? Черт знает.»
- Гилберт, у меня есть к тебе одно предложение, которое, думаю тебя устроит? Я ведь знаю, как ты «нежно любишь моих родственников».
Начал Брагинский.
- Я не буду нарушать целостность твоих земель, более того все памятники архитектуры останутся в том же состоянии, что и были. Вот только тебе придется сменить название.
Как бы между прочим заметил русский. Он желал закончить разговор до приезда в Кремль, «славяне» уже жаждут узреть побежденного, вот только он не позволит им уподобится европейцам. Нужно быть выше этого, и не разругать то, что может оказаться полезным. Нынче надо за несколько лет все отстроить заново, а потом двинутся вперед, времени нет, его ученые полны новых идей и им надо помочь. Что до побежденных, главное чтобы работали и доход поступал в казну СССР. А все остальное….
«Спутаю им карты…..»

10

Гилберт затравленно посмотрел на шинель. Да, он задубел, даже признался из глупости, что ему дико холодно... Но, черт бы побрал этого Брагинского! Лучше бы он заставил бежать за машиной, привязал бы к капоту... Да хоть расчленил бы, но не был таким... великодушным.
Это чертово русское великодушие всегда бесило прусса. Дико бесило. Хотелось бить и бить этих русских, лишь бы в них осталась рабская покорность и выявилась животная суть. Гилберт и на войну-то только за этим пошел. Конечно, пропаганда Геббельса тоже имела своё воздействие, но ненависть к русским была больше.
Прусс покосился на шинель, на Брагинского и отвернулся в окно.
"Пусть теперь думает, что хочет. Пусть думает, что я - пустая истеричка. Пусть знает, что я ему испорчу хорошенько жизнь", - злорадствовал он, неприятно улыбаясь дождливому стеклу машины.
А за окном его встречала удручающая картина. Они ехали по одной из центральных улиц Кёнигсберга, проезжали по мосту через грязный Прегель, что станет неказистой Преголей, проезжали мимо гордого Королевского замка.
Был виден остров Кнайпхоф. Некогда застроенный аккуратными домами, правильно расчерченный  ровными улочками, теперь он завален горами щебня, мусора, грязи. Некогда величественный, красивый Кафедральный Собор был разрушен: башня развалена, крыша провалилась... Жалкое зрелище.
Была здесь и другая ценность прусского города - могила философа Канта. Прусс знал, что черный монолитный гроб цел, иначе он бы просто не сидел здесь.
"Он подписал договор о моей ликвидации... Черт, лучше бы эти гребаные английские летчики разгромили к чертям собачьим весь город, и я бы умер...
-...Не становясь подчинённым этого русского, - Гилберт не заметил, что озвучивает мысли вслух.
Пока они ехали (как понимал Гилберт, они направлялись к Южному вокзалу, чтобы уехать на поезде в Москву), Иван стал говорить.
- Что? Сменить название? - прусс изволил-таки повернуть голову на голос. - Оставишь все памятники? Да ты сначала со своими дорогами разберись, а мои памятники и без тебя растащат по камешкам. Хах, будто бы я вас не знаю, грязных русских, - Байльшмидт усмехнулся мерзко и уставился красными от недосыпа, сигарет и природы глазищами в спокойный, но с тенью нервозной усталости глаза России.
- А если я не дам согласие переименовываться? То что ты сделаешь? А, Брагинский?

11

И разумеется с Бальдшмидтом было не так просто, он сразу же стал возражать, более того, говорить дурное о его народе, впрочем, эти его слова не заставляли закипать кровь Брагинского. И раз за разом доказывать «западным» соседям, что он ничем не хуже их, казалось Ивану затеей сомнительной. Ему, по сути, и вовсе не было дела, что о нем кто, и как думает. Он просто будет стоять на своей земле и никогда не поклонится кому-бы то не было, пускай хоть «режут» на сотни кусков. Что до эпитетов – словоблудие, да и только.
- Грязных русских, говоришь.
Брагинский белозубо улыбнулся, он и бровью не повел.
- А ты прав, нынче «неряшливость», последнее о чем думают мои дети, возвращаясь, домой.
Русский вновь закурил и посмотрел в окно, пейзажи казались серыми и бесцветными, хотелось до одури вернуться. Дел после войны накопилось множество, благо его детям было строжайше запрещено ударяться в мародерство, новый закон подписан и за его нарушение, выход по сути один - смертная казнь. Иван не собирался уподобляться Арти и Альфи, они то уж точно, дали детишками точные указания «что найдете – все ваше», впрочем, по другому быть и не могло. «Братьям» свойственно было набивать карманы всем, чем придется. А потом, по привычке «переписать историю», превращая «мешок картошки», что унес его солдат в мешок с золотом, тогда как они сами, желая подтвердить свою «чистоту» ангельски вынесли несколько пудов реликвий Германии, на хранение.
«Увидит, он потом свои произведения искусства. Ха. Возможно, когда ад заледенеет. Жаль все же, что «Янтарную комнату» так и не нашли, я то был уверен, что она у Людвига под замком, ан нет. Впрочем, в первую то мировую, «братишки» уже наносили визит мира.»
Не то чтобы Иван так уж ненавидел англичанина и американца, скорее его отношение к ним было чем-то с родни брезгливости, словно приходиться иметь дело с людьми, у которых принципы даже и не ночевали, а за их «фантастические» аферы им грозит как минимум расстрел.
- Гилберт, как ты дурно думаешь о своих детях! Не уж то и им свойственно «мародерствовать»? Впрочем, не беспокойся, им придется забыть о своих опасных желаниях. На моей территории сие запрещено и, раз уж ты стал, мне братом, то так и быть, я помогу тебе сохранить их. Посему, любого нарушителя ждет трибунал и казнь.
Брагинский посмотрел на собеседника в упор, а последним предложением явственно дал понять, что дисциплина его армии и самих идей социализма, не порождала у детей желания озаботиться «серебряной» посудой, так не нужной в семейном обиходе, для обычной российской земли. Любые излишки пресекались в самом «ростке», НКВД и кодексы заменили мораль, люди боявшееся уже не гнева Господня, а кары земной не спешили греховодничать.
- Что до «переименования», то это вопрос решенный. Мои родственники могут потребовать от меня более жестких мер, по отношению к тебе, и, знаешь, их можно понять. Вот только членовредительством вопрос не решить, это не вернет нам жизни детей и утраченных построек. Ты нам еще пригодишься.
Еще одна ободряющая улыбка. Меж тем волга уже ехала по дороге к Москве. Иван не собирался пересаживаться на поезд, пускай этот способ и казался значительно быстрее, русский осознавал, что ему следует умерить пыл прусса. Все же у его сестер, накопилось много вопросов к нему лично.

12

Сколько мирного времени проходило, а люди почти не менялись. Жалкие мелочные изменения никак не влияли в отличие от постоянных сражений, будь то группы людей или целые народы. Почти всегда остаётся огромное количество трупов, раненных, и главное — крови, которую через несколько дней с жадностью  поглотит земля. Это всё меняло... И только так, постоянно. Гилберт был уверен, что Ивана это коснулось в полной мере — изменения не во внешности, а в самой его сущности, характере, действиях, которые не были присущи его логике раньше. Это злило точно также, как и положение Бальдшмидта в данной ситуации, когда он уже и не существует-то почти. Чёртов русский!
Очередное согласие Брагинского со словами Гилберта просто выводило из себя. Ведь он опустил его народ, а в итоге слышит согласие? Иван, вообще, понимает, что несёт? Чуть оттаявшие руки чесались и требовали использовать силу, хотя проку от этого практически не было бы. Только немного возможного удовлетворения.
А Иван всё говорил и говорил. Его слова медленно доходили до разума прусса, когда тот полностью погрузился в собственные мысли. Он опять вернулся к самому первому вопросу, возникшему ещё до того, как будущий сосед составил Гилберту компанию. Действительно, зачем он ещё нужен, когда у него отбирают не только право что-то решать, но даже собственное название стирают с карты? Когда он, собственно, призрак с ещё пока физическим телом?
Прусс наконец-то отвлёкся от собственных мыслей, потёр руки, смотря на Брагинского.
- На моей территории... Ха, как отвратительно это звучит, - он скорчил недовольную гримассу, понимая, что ему даже клочка земли не оставили. Словно разорвали на части и нашли возможность оставить в живых. Хотя русский оставался точно прав в одном — на этой земле, которая стала... которая пока стала его частью, вряд ли кто-то пойдёт на мародёрство по простой причине — из-за страха за собственную шкуру.
Непреклонность Ивана, однако, даже забавляла, пусть и с такой же уверенностью бесила. На слова русского прусс усмехнулся, скорее по привычке и чтобы не показать собственное бессилие в данной ситуации. И даже улыбка Брагинского, как и раньше, когда он говорил какие-нибудь гадости, дала малую толику уверенности и желания делать как хочется Гилберту, а не как захотят Иван или те, кто стоят за его спиной.
- Ты так уверен, что я пойду на ваши условия? - и, сделав паузу, добавил. - Да мне плевать, что вы там порешили за моей спиной. Я не собираюсь идти на такие поступки ради ублажения желаний твоих родственничков.
Поежившись, Бальдшмидт повернулся окну, лишь бы не видеть эту улыбчивую физиономию. Однако вид за окном тоже особо не радовал, да и маршрут, который Брагинский, видать, избрал для своей поездки ещё больше омрачал мысли. Дорога, похоже, обещала быть долгой.

Отредактировано Prussia (17 Окт 2012 22:30:03)


Вы здесь » Hetalia: Through the Eternity » 1946 г. - 1991 г. (Почти весь мир) » Вольная неволя